"НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ"


Главная Новости Об организации В мире Фотогалерея Контакты

 

октябрь 2010
пн вт ср чт пт сб вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31

 

 

 

Мои воспоминания
01.10.2010


Прыемна з жанчынай зустрэца
З вечна дзявочым цэрцам.

Гады жанчыны – гэта не бяда
Няхай бягуць бурлiваю ракою!
Цi лёгка маладою быць заужды,
Цвяцiстаю такою?


Уладзiмiр Папковiч


Попробую написать всё, что я помню о своей жизни, жизни своей семьи. Родилась я 17 декабря 1932 года в Украине, когда был страшный голод. Отец, Мельник Василий Герасимович, работал в райкоме партии, по-видимому, техническим секретарём, он по тем временам считался очень грамотным – окончил 7 классов. Мама со своими 3-мя классами церковно-приходской школы, была всю жизнь простой домохозяйкой, да и в то время считалось позором для мужчины, если жена работала. До последнего момента она не знала, что нас родится двое. Первой родилась моя сестра Тамара, что давало ей право считать себя старшей, особенно в детстве, а через полчаса родилась я. Мне дали имя Елена, но сестре было тяжело произносить это имя, и она перешла на Лиля. Так я и осталась на всю жизнь для всей семьи, для одноклассников Лилей, и только, когда я стала работать, я стала Еленой Васильевной.
По словам моей мамы, я родилась очень слабенькой, и акушерка сказала - зачем вам двое детей в такое тяжёло время, вы её не будите и не кормите, она так во сне и умрёт. Но моей маме было жаль меня, и акушерку она, конечно, не послушала.
В Украине в то время бушевал страшный голод. Да, была засуха, был неурожай, но в то же время у людей отбирали всё, что они вырастили сами на своих приусадебных участках. Работники НКВД ходили с этой целью по домам и забирали всё, особенно зерно. Несмотря на то, что мой отец работал в райкоме партии, конфискацию продовольствия производили и у нас. Моя мама перед обыском насыпала в мешок зерно кукурузы, выращенное ею, положила его в нашу кроватку, застелила рядном (домотканое грубое полотно), а сверху положила нас, и таким образом она спасла мешок кукурузы. Впоследствии это зерно спасло нас: она его толкла в ступе, просеивала на сито и из этого варила кашу и кормила нас. Она вырастила на своём огороде ещё и овощи, часть их продала, купила козу, которая принесла двух козочек. На козьем молоке мама и варила нам кашу, а молоко для козочек разводила водой. Так мы и росли с этими двумя козочками, барахтаясь с ними на доливке (земляной пол, который регулярно нужно было смазывать разведённым до консистенции густой сметаны коровяком, чтобы было меньше пыли). Можно только догадываться, что ела наша мама, когда носила нас, а потом кормила, и что было бы с нами, если бы мама не спрятала от реквизиции этот мешок кукурузы. Голод действительно был страшный. Уже перед её смертью в 1988 году, когда стали писать об этом голоде в Украине, я спросила у мамы: «Неужели это правда?», «Да» - был ответ. И рассказала мне, что она сама видела, как ежедневно утром ездили подводы и подбирали на тротуарах трупы людей, умерших голодной смертью. Она мне рассказала две картины, которые на всю жизнь остались в её памяти: на подводе лежал труп женщины с длинными волосами, волосы медленно наматывались на колесо телеги, отрывая голову с трупа; около железнодорожной станции было ссыпано отобранное у людей зерно, огороженное колючей проволокой, стояла там и охрана с винтовками. Зерно стояло открытое, лил дождь, а потом светило солнце и зерно начало преть. А вокруг стояли голодные люди, держась за колючую проволоку падали и умирали. За эти два года (1932-33) Украина потеряла 25% своего населения, только официально зарегистрировано более 2,5 тыс. случаев людоедства. Эти данные я узнала только сейчас, в 75летие голодомора. В Украине очень плодородные земли и крепкие хозяева-крестьяне не хотели идти в колхозы. Вот их и надо было уничтожить таким людоедским способом, надо было им показать, кто в доме хозяин. Это и было сделано при помощи голода.
Наверное, мне теперь стоит рассказать о семьях своих родителей. Мой дед - Мельник Герасим Никитич - до революции работал десятником на кирпичном заводе. Я, к сожалению, не знаю с какой современной должностью можно сравнить её, думаю, что с начальником смены. Моя бабушка Елена умерла, когда моему папе было где-то около 9 лет. На заводе произошёл пожар, сгорел и их дом. У бабушки было больное сердце, она не перенесла всего этого и умерла. В семье к тому времени было четверо детей: самая старшая Зина, потом Женя, предпоследним был мой папа 1907г. рождения, и самая младшая Поля. Все дети учились в школе, были прилично грамотными. Их держали в большой строгости, особенно моего папу. На упрёки соседей, зачем он так строго держит сына (могли поставить в угол на колени на горох), дед отвечал: «Я не хочу, чтобы из моего сына получился «сукин сын»». Мой дед женился второй раз на женщине, у которой было трое или четверо детей. В 1930 году у них родился совместный сын (Владик). Его мать погибла на поле: бежала во время грозы от дождя, и в неё попала молния. Я знала только дедушку Герасима Никитовича Мельника, Владика и тётю Полю. Они жили в то время в Знаменке, куда мы переехали к дедушке месяца на 2-3 по просьбе отца в 1945 году. Мужья Зины и Жени были по всей вероятности репрессированы, или они прятались от репрессий, т.к. они не жили в Украине. Тётя Зина жила в Златоусте, это где-то на Урале, а тётя Женя даже не знаю где. В нашей семье о репрессиях не говорили, во всяком случае, при нас. Наверное, боялись. Тётя Женя откликнулась уже после войны.
А теперь о родственниках мамы. Девичья фамилия мамы - Голенко. Родилась она в украинско-еврейском большом селе Братолюбовка в 1905 году в Украине. Какого роду-племени мои дедушка с бабушкой - я не знаю. Бабушка была безграмотная, значит, не очень знатного рода. Позже они переехали в посёлок Ново-Шевченковский, а станция называлась Долинская. Построили там маленькую хатку-времянку. Дедушка Голенко Григорий Иванович умер, а бабушка одна не смогла закончить строительство большого дома, и так всю оставшуюся жизнь прожила в этой хатке. Бабушка Голенко Мария Назаровна родила много детей, но некоторые умирали маленькими. Из тех, кого знаю я: самая старшая Юля, я никогда её не видела, она жила в Киеве, до революции работала бухгалтером. Мама говорила, что эта тётя Юля обещала, что утопит в колодце «этих щенят некрещеных», т.е. нас. Отец наш был членом партии, и о нашем крещении не могло быть и речи. Я покрестилась уже в 60 лет, а сестра так и умерла не крещённой, не дожив до 55 лет. Далее шли: дядя Ваня, тетя Анюта, тётя Таня, моя мама Василиса, дядя Миша, дядя Жора (Георгий) и тётя Ира. Последовательность их появления на свет я могу перепутать. Была ещё тётя Лена. Из простой деревенской девушки, которая работала служанкой, она стала актрисой Харьковского театра. До революции вышла замуж за офицера, в гражданскую войну поехала за ним в Одессу, чтобы убежать от кошмара гражданской войны. Тётя Лена очень хорошо пела и танцевала (недаром меня назвали в её честь и в честь бабушки). В 29 году она приехала в Долинскую перед гастролями, чтобы увидеться с родными. После встречи, на которой она пела и танцевала, она пришла домой, села и умерла. Дядя Ваня жил в Москве, на фронте он не был по возрасту, служил он в Министерстве чёрной металлургии.
Тётя Анюта была простой домохозяйкой. По-моему, у неё было двое сыновей, но я знаю только одного - Севу (Всеволод Гергель). Мужа тёти Анюты арестовали до войны за какой-то анекдот или какое-то неосторожное слово, и больше они ничего о нём не узнали. Сева после освобождения был взят в армию, воевал, был ранен в ногу, лежал в госпитале в Витебске. После был комиссован и вернулся к своей жене Лиде. Они поженились очень рано - ему было 18, а ей 16 - для того, чтобы их не угнали в Германию, но прожили они всю жизнь в большой любви друг к другу.
Тётя Таня. Тут целая романтическая история! Она пела в церковном хоре. Там же пел и Владислав Николаевич Добровольский, человек из дворянской обедневшей семьи, женатый, у него уже был сын. Ей было всего 16 лет, но они влюбились друг в друга. Они вместе сбежали в город, и прожили вместе до его смерти в 1938 или 39 году. У него был рак. Тогда это была редкая болезнь. У них было трое детей: двое родились ещё до революции (Екатерина и Галина), а третий Аркадий родился в 1918 году. Николай Владиславович был во время гражданской войны председателем сельсовета, и неоднократно ему приходилось прятаться от махновцев и всевозможных банд. Моя мама жила тогда у них, помогала Тане управляться с детьми. Однажды наскочили бандиты. Николаю Владиславовичу удалось убежать, а вот револьвер забыл спрятать или взять с собой. Моя мама спрятала револьвер у себя на груди, взяла маленького Аркадия и стала его носить и качать. Бандиты поискали дядю Колю и оружие, наорали на тётю Таню, требуя, чтобы она сказала, где муж, но все же ушли ни с чем.
Дядя Миша. Это трагическая судьба! Он окончил институт в 1937 году. Был арестован, за что до сих пор не знаем: то ли за анекдот, то ли за то, что отозвался об арестованном уже преподавателе, что он хороший специалист и человек. Какой дали ему срок, я не знаю. А в это время его молодая жена родила двоих детей (мальчика и девочку) и умерла. Детей поместили в Кривом Роге в Доме младенца, а может тогда это учреждение называлось по-другому, я не знаю. Через несколько месяцев оттуда сообщили, что мальчик умер. Тогда моя бабушка Мария Назаровна, имея уже довольно преклонный возраст, поехала и забрала девочку к себе. Девочку назвали Валей. Бабушка, Валя её называла мамой, растила её до тех пор, пока не вернулся дядя Миша в 1956-57 году. Уже больной и с отмороженными на ногах пальцами. Мы ни о чём его не расспрашивали, понимая, что ему и больно вспоминать, и что он дал подписку о неразглашении. Он вернулся оттуда с женой и дочерью, у них родились ещё девочки-близнецы, но жизнь и здесь не сложилась: дядя развёлся с этой женой, женился на другой женщине, о которой я только знаю, что звали её Олэся. Дядя Миша конечно уже умер и я, к сожалению, совершенно ничего не знаю о трёх моих двоюродных сёстрах. С Валей я недолго переписывалась, посылала ей понемногу денег, а потом она замолчала.
Моя мама Василиса Григорьевна с отцом познакомилась в хоре в Долинской. В 1928 году они поженились, у них был сын Виталик. Но он умер, не дожив до 2 лет от крупозного воспаления лёгких (тогда не было антибиотиков). Отца в 1935 году, когда нам было около 3 лет, забрали в армию и больше не выпустили, слишком он был для того времени грамотным - 7 классов. Его не отпустили и учиться в институте (он хотел быть инженером), и в военную академию. Всю свою службу в армии он был политработником. Войну начинал с 4-мя кубиками (ст. лейтенант), а закончил майором.
Самая младшая в семье Голенко была тётя Ира. Я не знаю, какое образование она имела, но работала она в эвакуации на станции Тимашево Куйбышевской обл. на сахарном заводе рабочей. Во время войны её попытались взять в армию, но по каким-то своим соображениям ее из Куйбышева отправили домой. Она нам частенько приносила с работы в мешковине, которой оборачивала зимой обувь для тепла, сахар и помадку. До этого мы такого даже не видели! Но это было только зимой.
Помню, что вся семья Голенко очень хорошо пела - учились они многоголосью в церкви. Я имела счастье однажды послушать их хоровое пение. Мы приехали в Долинскую на пару дней в отпуск, собрались у тёти Тани: мой папа (он тоже хорошо пел, и просто обожал хоровое пение), мама, тётя Таня, тётя Анюта, и тётя Ира. Они все пели украинские народные песни. Я получила огромное удовольствие!
До войны наша семья моталась по Украине. Сначала был город Крюков, а напротив, через Днепр стоял г. Кременчуг. По-моему, мы приезжали жить в Крюков дважды, потому что я помню длинный мост через Днепр, и поездку на остров посреди Днепра за грибами. Затем был Павлоград. В этом городе мы всей семьёй ходили на концерт военного ансамбля, получившего впоследствии имя своего организатора и руководителя Александрова. На том концерте мне запомнилась песня «Дуня-тонкопряха». Жили мы там в гостинице в маленькой комнатке, где помещались две кровати и стол.
А затем был г.Мариуполь. Там мы сначала жили в подвале школы, а потом нам дали две маленькие комнатки. Кухня была большая, но общая. Дом был двухэтажный, в нём жили только семьи военных, а до революции там, скорее всего, жили какие-то очень обеспеченные люди и занимали весь дом. Это было видно по расположению комнат. Помню, что до войны детвора дома всё время играла в войну. Иногда мы делились на две «армии» - мальчики и девочки, тогда командирами у нас были брат и сестра. Но мальчишки побеждали всегда нас, девчонок, за исключением одного раза. Этот раз был для нас девочек такой радостью, что я запомнила это на всю жизнь. Но в основном девочки были «санитарками», иногда «разведчицами», а все мальчики делилась на два отряда. Мариуполь был единственным городом, где мы прожили около двух лет - в остальных мы жили не более года. В Мариуполе мы купили патефон, что было почти роскошью. Помню, отец привёз маме из Харькова красивые модельные туфли, а мама сшила себе крепдешиновое платье - предмет зависти папиных сестёр. Всё это пришлось продать в эвакуации, а патефон мы просто оставили в квартире. Там же в Мариуполе мы пошли и в детсад, хотя мама не работала. Это было делом новым. Женщины боялись отдавать детей в детские сады и надо было показать пример. На день 23 февраля 1941 года нашего отца-военного пригласили в детсад. Пока он раздевался в раздевалке, один из мальчишек, увидев его, с криком: «К нам пришёл живой настоящий военный!» вбежал в группу. Радости ребятни не было предела! Когда сели фотографироваться, все хотели сесть возле отца. Я свою сторону уступила другим ребятам, я ведь каждый день его вижу, и оказалась с самого краю, а Тамара осталась непреклонной (мой папа и больше ничей) и осталась возле него.
Наши частые переезды были связаны со службой отца. Как я теперь понимаю, всё время реорганизовывали армию, готовясь к войне. В Мариуполь мы переехали в конце 1939 или в начале 40 года. В апреле военная часть отца отбыла в лагеря в г.Святогорск, в мае месяце поехали и мы туда. Там мы жили в деревянном домике среди прекрасного соснового бора, там впервые мы увидели живых прыгающих по соснам на свободе белок.
Мне очень хотелось пойти учиться в балетный кружок при Дворце пионеров. Я просто болела танцами - сколько себя помню, столько я танцевала в самодеятельности. Но, к сожалению, меня в хореографический кружок сразу не приняли, сказали, когда пойдёшь в школу, тогда приходи, т.е до сентября 1940 года. Но я участвовала в концертах художественной самодеятельности в воинской части, и это как-то компенсировало мою жажду танцевать.
Надо сказать, что жёны командиров просто обязаны были участвовать в таких концертах. Они обязаны были ещё брать шефство над казармой какого-то подразделения: следили там за чистотой и украшали их к праздникам. Обязаны были жёны командиров ещё посещать курсы ликбеза и занятия стрелкового кружка. «Выбившим» из винтовки определённое количество баллов, вручались значки «Ворошиловский стрелок».
И вот наконец-то в 1940 году нас с сестрой по большой просьбе отца (а военных тогда очень уважали) приняли в 1 класс. По большой просьбе потому, что нам ещё не было 8 лет, а в школу тогда принимали только с 8 лет. Но мы уже умели писать печатными буквами, считать, читать. Всему этому нас научил отец. Каждое воскресенье (тогда работали и по воскресеньям, во всяком случае, мой папа) отец нас брал с собой на работу, чтобы освободить мать от забот о нас, давал нам газету, и мы сидели и переписывали какие-то тексты.
Итак, балетный кружок, о котором я так долго мечтала! Через 4 дня меня уже взяли в танец, и моему счастью не было границ, хотя балетный станок я тоже любила. Ходила я на занятия каждый день и не пропустила ни одного дня. Но однажды весной 41 года, нас, всех членов балетного кружка, повели к врачу. И врач мне сказал: «Девочка, а ты приди ко мне со своей мамой». На следующий день он объявил маме и мне, что у меня больное сердце (расширение сердца) и заниматься мне балетом нельзя. Всё! Кончилось моё счастье! Я проплакала 4 дня, а потом собралась и пошла на занятия кружка. Мы готовили к смотру областной художественной самодеятельности (тогда это называлось олимпиадой) польку под музыку Рахманинова, для спектакля драматического кружка «Новое платье короля». С этим спектаклем и многими другими номерами мы и поехали на олимпиаду в г.Сталино (теперь Донецк) 21 июня 1941 года. Приехали мы ночью, нас поместили в гостинице. Утром 22 июня нас повели в ресторан на завтрак, на обратном пути мы увидели большую толпу людей, которые стояли около громкоговорителя. Выступал Молотов, который и сообщил, что началась война. К чести организаторов олимпиады надо сказать, что она всё-таки была проведена до конца, хоть и выключался свет, и была опасность бомбёжки. Мы с сестрой в гостинице рассуждали как взрослые, что наш отец уже, наверное, воюет.
В Мариуполе было два больших металлургических гиганта - завод Ильича и завод Азовсталь. Безусловно, немцы стали бомбить город. Мама хотела уехать с нами в Долинскую, но военком сказал: «Документов никто никаких не получит, не сейте панику, город сдан не будет, готовьтесь к зиме». Ночью, когда на этих заводах выдавали плавку, в городе становилось светло как днём. Немцы пользовались этим и бомбили, стараясь попасть в завод. Город бомбили всё чаще и ожесточённее. В школу мы почти не ходили. И вдруг среди жен командиров (офицеров тогда не было) разнёсся слух, что в военкомате раздают денежные аттестаты. Наша мама побежала туда, а нам приказала идти в щель (так назывались неширокие ямы, вырытые в рост человека, а сверху накрытые брёвнами и засыпанные землёй). Щель была у нас во дворе. Через некоторое время вернулась мама, но без документов, очередь её ещё не подошла. Она сказала, чтобы мы пошли с ней - если попадёт бомба, то пусть погибнем все сразу. А город бомбили. Не помню, как мы добежали до военкомата. Там мама послала нас в подвал, а сама пошла наверх. Через какое-то время она вернулась уже с аттестатом. Рассказала нам, что никто документов не выдавал, свой аттестат каждый искал сам, а они валялись на столах, подоконниках, полу. По дороге домой мы встретили тётю Тамару, которая сказала, что пришла с нами попрощаться, но не застала нас дома. Со слезами распрощались мы с ней, догадываясь, что, скорее всего, мы с ней больше не увидимся. Вечером сели ужинать. Вдруг стук в дверь, буквально врывается тётя Тамара и кричит моей маме: «Собирайтесь скорее, я вас тут оставить не могу!» Моя мама была очень практичная женщина. Вся одежда у нас давным-давно была связана в узлы: это на тот случай, если загорится дом, то, чтобы не выбрасывать из окна по одной вещи, а бросать узлом, большая вероятность, что хоть что-то долетит до земли в целости. Мама только сорвала головку швейной машины «Зингер», которую ей подарила бабушка на свадьбу, завернула в одеяла и подушки и связала узлом. Всё это мы поместили на тачку, не помню, откуда она у нас взялась, и пошли в госпиталь. Здорово нас выручила эта машинка в эвакуации: мы её ставили на два кирпича, а к колесу привязывали карандаш, и так шили.
Бомбили город всю ночь. Утром начали мы грузиться на машины, чтобы ехать на вокзал. Вещи наши погрузили, а нас не берут, говорят: «Вы не госпитальные». Пошли мы на вокзал пешком. По дороге встречаем нашу учительницу Надежду Ивановну, она была заслуженной учительницей. Она шла в школу на урок. Попрощались мы с ней, она нас расцеловала. И пошли мы каждый своим путём: мы в эвакуацию, она на расстрел в этот же день. Она заслонила собой детей. Во время войны была организована такая радиопередача «Письма на фронт» и «Письма с фронта». Так вот, я сама слышала в передаче «Письма на фронт», что её расстреляли немцы. Расстреляли жену военного прокурора, и нескольких человек из нашего дома, в котором жили семьи комсостава. Быть бы и нам там, если бы не тётя Тамара. Ведь наш отец был политработник.
Пришли мы на вокзал, попытались сесть в эшелон, нас не пускают – не госпитальные мы. Тогда тётя Тамара взяла одну, а её подружка другую как своих сестёр и мы оказались в вагоне, но маму не пускают. Мама попросилась попрощаться, заскочила в вагон, её забросали узлами. И, таким образом, мы оказались вместе. А люди рвутся в вагон, кричат: «немецкие танки уже в городе!». Потом стало известно, что немцы высадили десант и появились не с запада, где их ждали и где были выкопаны противотанковые рвы, а с востока. А рвы они потом тоже использовали: сбрасывали туда трупы расстрелянных людей, в основном евреев и коммунистов.
Набилось нас в товарный вагон как сельдей в бочке. Наконец-то поезд тронулся. И тут команда: «Мужчины к дверям!» Оказывается около переезда рядом с каким-то заводом (Ильича или Азовсталь) стоял немецкий танк. Почему он стоял, почему не стрелял, мы так и не поняли. Но убитых не было, было одно ранение в руку у мужчины. По всему пути нас бомбили, но ни одна бомба не попала в наш поезд. Наверное, мы были такие счастливые, потому что предыдущий санитарный поезд, в котором увезли раненых, разбомбили. А наш эшелон был последним из Мариуполя, в нём увозили госпитальное имущество: ржавые кровати, матрацы и т.д. А к поезду бежали люди, и просили, буквально молили взять их в вагон, среди них были коммунисты, комсомольцы, евреи. Но ни одного человека нам не разрешили взять.
В вагоне мы спали на полу, вытянувшись в струнку, чтобы поместилось как можно больше людей. С другого края вагона люди сидели на своих узлах, так и спали. Помню, мне безумно хотелось ночью свернуться калачиком. А тем людям, которые сидели на узлах, наверное, хотелось вытянуться. Но мы не жаловались. Нам с сестрой мама пошила небольшие рюкзачки, туда положила смену белья, носочки, чулочки, по паре платьев, адреса всех родственников и питание: печенье, сухари, конфеты. В вагоне в пути нам выдавали раз в день по куску сухой колбасы и хлеб. Наверное, мы ехали сутки, останавливаясь перед каждым железнодорожным мостом – они все были уже заминированы. Чтобы пропустить нас, их разминировали, а за нами взрывали. Купить на остановках ничего, кроме иногда вяленых бычков, было нельзя. Туалет – ведро, тут же при всех. Отъехав подальше, когда нас перестали так часто бомбить, т.е. мы уехали подальше от фронта, мы частенько простаивали просто в поле, пропуская эшелоны с вооружением и красноармейцами на фронт. Иногда мы выходили из вагонов и прогуливались. Далеко не уходили, т.к. поезд без объявления мог дать гудок, тронуться и уехать, а прыгать в товарный вагон было нам не под силу. Куда нас везли, мы не знали. Ехали, кажется, месяц, не меньше. И привезли нас ночью в Тбилиси. Но город нас не принимал. Всё имущество и людей выгрузили ночью в поле. Это был конец октября или начало ноября. Расстелили для детей на земле несколько матрацев, укрыли нас тоже матрацами. Так мы доспали ночь. А утром всех детей отправили машиной в город.
Нас поселили в общежитии нефтяного техникума. В большой комнате разместились несколько семей (5 или 6): две солдатские кровати и тумбочка между ними – вот и все жизненное пространство для одной семьи. Мы с сестрой спали на одной кровати, а мама - на другой. Пошли в город. Мы были поражены обилием продуктов и промтоваров, которые продавались без очередей и карточек. У нас в Мариуполе с первого дня войны хлеб выдавали только по карточкам и только чёрный, а тут белый и без всяких карточек. Даже перед войной за метром ситца у нас в Мариуполе нужно было стоять всю ночь в очереди, тут же без всякой очереди даже натуральный шёлк. Карточки на хлеб ввели в Тбилиси только с 1 января 1942 года. Но нам их не хотели давать чиновники-грузины, говорили, что зачем мы приехали, нужно было свою родину защищать. Моей маме пришлось здорово с ними поскандалить.
Через некоторое время у нас закончился денежный аттестат, а отец в это время попал в окружение (их воинская часть прямо въехала в окружение, к началу войны они не успели даже доехать до границы). Аттестат он должен был выслать нам из части. Когда он выбрался из окружения, а потом попал в другое, мы уже эвакуировались, и нашего адреса он не знал. Стал нас разыскивать, а маме пока пришлось пойти работать в госпиталь сестрой–хозяйкой. В первые дни её работы она послала нас за молоком, дав нам единственную стеклянную литровую банку и последние деньги. Мы купили молоко и по дороге, передавая банку друг другу, уронили её. Банка разбилась, и мы остались голодными. Погоревали и поругались мы с сестрой, сваливая вину друг на друга, и решили идти к маме на работу. Пришли к ней, рассказали. Сидим и все трое плачем. Проходили мимо нас раненные военные моряки, и конечно спросили, в чём дело. Рассказали. Тут же нам притащили куски белого хлеба и сахар. Договорились с нами - в какое время мы будем приходить в госпиталь. Они нам будут доставать талоны на обед, и мы будем обедать каждый день в столовой. Делалось это так: ходячим раненым на обед выдавались талоны, и они ходили обедать в столовую. Наши знакомые брали обеды, а талоны не отдавали, потом эти талоны отдавали нам. Никто из обслуживающего персонала столовой, а были это мужчины грузины, не смел заикнуться морякам о талонах.
Были у нас в Тбилиси и хорошие приятные моменты. Так, мама однажды купила билеты в оперу, и мы впервые слушали там Верди «Аида» в исполнении московских артистов, которые тоже были эвакуированы. Мама нас водила на похороны Хосе Диаса, известного испанского коммуниста, и там, у гроба, стояла Долорес Ибарури его соратница, «пламенная Долорес», как её называли у нас. Сын её был лётчиком и погиб над небом нашей страны в годы этой войны. Мы знали эти фамилии, ведь совсем недавно закончилась гражданская война в Испании, и мы все бредили испанскими героями. Были мы и на могиле Грибоедова и его жены Нины Чавчавадзе.
1942 год. Немцы были уже у Волги, и мама, напуганная обстоятельствами эвакуации из Мариуполя, решила ехать дальше - к своей сестре Ирине. К этому времени отец нас уже разыскал и выслал аттестат. Тётя Ира перед войной жила в г.Черновцы, Западная Украина. На начало войны она лежала в больнице. Как только началась война, её муж Павел Балуев, схватил дома пару первых попавшихся чемоданов, набил их тем, что попалось под руку, прямо из больницы отвёз на вокзал, втолкнул в поезд, тоже первый попавшийся, и таким образом она оказалась на ст.Тимашево Куйбышевской области. Наверное, в стране были во время войны организованы какие-то информационные службы, и мама через них нашла свою сестру.
Железнодорожный путь из Тбилиси до Куйбышева напрямую был уже небезопасен, возможно, даже уже перерезан немцами. Мама решила ехать следующим путём: Тбилиси, Баку, через Каспийское море, Красноводск, а затем через всю Среднюю Азию к Куйбышеву. Но это были уже не первые дни войны, когда ехали, как Бог на душу положит. Теперь уже через определённый промежуток пути надо было проходить санобработку: всю одежду, которая была на тебе, нужно было сдать в пропарку или в прокалку, а самим помыться. Без отметки на документах о прохождении санобработки тебе не дадут билет и в вагон не пустят. Конечно, это было сделано разумно, во всяком случае, во время войны в неоккупированной части СССР не наблюдалось никаких эпидемий. Итак, поездом мы приехали в Баку. Где и сколько мы там ночевали, я уже и не помню. Чуть пробрались на нефтеналивное судно после прохождения, безусловно, санобработки. Пробрались, потому что перелезали через какие-то заборы. Спасибо, что с нами был моряк дядя Яша, которого отпустили на побывку домой после госпиталя, и ему какую-то часть пути было по дороге с нами. Только наше судно отплыло, появляется немецкий самолёт «рама» (название самолёта мы узнали от дяди Яши) и кружит над нами. Мы, конечно, испугались, но дядя Яша нас успокоил, объяснив нам, что это самолёт-разведчик, и вреда он нам причинить не может. Но потом началась качка, мы все лежали на полу на палубе и нас рвало.
В Красноводске мы были долго, около недели. Там скопилось очень много беженцев и пройти санобработку было довольно сложно. Мы спали на улице на тротуаре. Днём было жарко, а ночью холодно и мама вынуждена была распаковывать узел с подушками и ватными одеялами. Наконец, мы сели в вагон плацкартного типа, заняли две полки - верхнюю и нижнюю. Маме ещё в Тбилиси посоветовали закупить много чая, чтобы в Средней Азии менять его на продукты. Вот она на остановках и меняла его на продукты: рис и дыни, иногда сливочное масло. Уже у нас была какая-то кастрюлька, захватили пару кирпичей и постоянно пополняли запас щепок. Когда останавливались в поле, чтобы пропустить эшелоны на фронт, то разжигали между кирпичами маленький костерок и варили, в основном, рисовую кашу. Бывало так, что паровоз даёт гудок, мы все подхватываем (кастрюльку и кирпичи) и бежим в вагон, а на другой остановке довариваем.
На одной из остановок мы встретились с эшелоном поляков-военнослужащих, которых увозили в Иран или Ирак. Больше всего запомнились их четырёхугольные головные уборы. Мы на них смотрели с интересом, это были первые иностранцы, которых мы увидели.
Последняя перед Тимашевым санобработка была в Кинеле. И мы наконец-то добрались до тёти Иры. Наше месячное путешествие было окончено. Наша тётя Ира жила у тёти Таисы, у которой была дочь Лида и сын, который был уже на фронте. Мы занимали комнатку, в которой помещались две односпальные кровати и между ними маленький столик. Отделялась эта комнатка от других простыми ситцевыми занавесками. Одна из нас спала с мамой, а другая с тётей. Лида спала в большой комнате на диване, тётя Таиса на печке в кухне. Была ещё одна маленькая комнатка за занавеской, там жили муж с женой - уже пожилые.
Это был самый лучший дом в Тимашево, тётя Таиса была из города Самары (Куйбышев), окончила гимназию и вела дом по-городскому. В юности влюбилась в простого солдата, он и привёз её сюда в деревню. Занималась она хозяйством по-мужски: могла овцу остричь, зарезать, освежевать её, сделать тачку, заготовить дрова. Была у неё корова, но я не помню, чтобы нам дали когда-нибудь хоть кружечку молока. За квартиру мы, кажется, не платили, как все эвакуированные. Дрова заготавливали сами, шли в лес с мамой, мама рубила сухостой, связывала его верёвкой, взваливала вязанку на плечи, и так несла домой, мы тоже, что могли, несли в руках.
В школу мы пошли сразу же, в 3 класс. В первом и втором классе у нас с сестрой было два комплекта учебников у каждой свой, начиная же с третьего - только один. Учебники и тетради в школу и из школы носила только я, Тамара категорически отказалась их носить. И так было до окончания школы. Сначала в школе нас сажали вместе, но потом вынуждены были рассаживать - мы всё время ссорились.
В эвакуацию мы привезли с собой наши семейные фотографии. И показывали их всем. Однажды мы сидели на кухне, а тётя Таиса смотрит в окно и говорит: «девочки, а вот идёт ваш папа». Мы выглянули в окно и, правда, наш папа. Это было в 1942 году в начале октября, потому что отец шёл в гимнастёрке. Мамы дома не было, она только устроилась на работу в госпиталь. Радости нашей не было границ, я впервые и, наверное, единственный раз в жизни, плакала от радости. Пробыл он у нас примерно с неделю. Рассказывал нам, как выходили из окружения, как им было холодно в летнем обмундировании и как они, чтобы согреться, пытались пить какую-то жидкость из противогаза. У него уже были награды, я только не помню, какие. Он вышел из окружения в своей форме с партийными документами не только своими, но и всей части. И вышли они все, кто выжил, вместе. Но всё равно НКВД их проверяло очень жёстко и грубо. Отец об этом говорил, чуть сдерживая слёзы. Его часть после боёв под Москвой была оттянута в тыл на переформирование и его отпустили к нам. Сели мы за стол, мама по русскому обычаю достала четвертинку водки, которую нам давали по карточкам, и которую она не успела обменять на продукты. Отец налил себе полстакана и выпил. Для нас это было диво дивное, потому что наш отец вообще не пил, даже по праздникам, всегда в компании его выручала мама. Слава Богу, что это не стало у него привычкой. И в нашей семье не было по этому поводу никаких конфликтов.
В Тимашево весной 43 года мы уже посадили свой огород, в основном картошку. Летом нас школьников водили в колхоз на работу полоть картошку, были мы босиком и не один раз тяпками ранили себе ноги. За работу нам давали утром по кружке снятого молока и кусок хлеба, а после работы, часа в 3, обед из трёх блюд: мясной суп иногда даже с кусочком мяса, второе и компот. Очень тяжело было весной, все продукты кончались, и я даже не помню, что мы ели. Помню, что варили крапиву и щавель, иногда мама забеливала это варево молоком. Но постоянное чувство голода было всегда. Очень трудно было удержаться и донести из магазина домой хлеб, который давали по карточкам.
Однажды весной, по-моему, 1944 года нас из школы отправили сажать картошку, мы с сестрой собрали на перепаханном поле картошку, которая перезимовала в земле. Она была вся высохшая, но мама её терла, перемывала, чтобы вымыть из неё землю, добавляла ложку муки и жарила иногда на рыбьем жире лепёшки. Мы называли их «тошнотиками». На этот раз наш труд был - «всё для фронта, всё для победы», то нас и не кормили. Собирая эту, с позволения сказать, картошку мы мечтали, что придём домой и мама нам испечёт тошнотики, потому что дома есть было нечего. Учительница, которая присматривала за учениками, подбежала к нам и со словами «я не позволю растаскивать государственное добро!» схватила наш мешочек и высыпала собранную нами картошку на землю. Я очень надеюсь, что она подумала, что мы набрали в мешочек картошку, которую нам привезли для посадки, т.е. свежую. Нам было очень обидно, но мы не посмели рассыпанную картошку собрать в мешочек. Она так и осталась лежать на земле. Но учительница не чувствовала себя неловко. Она просто повернулась и ушла в другой конец поля. А мы в этот день легли спать голодными.
Мама наша работала в госпитале, и мы с сестрой как всегда участвовали в художественной самодеятельности этого госпиталя. Тут уже была и руководительница, актриса, которая неплохо танцевала. Она ставила мне танцы, и я с удовольствием их исполняла. Был поставлен даже отрывок из «Анны Карениной» - встреча Анны с сыном. Анну играла артистка, которая руководила всей самодеятельностью, Каренину - начальник госпиталя, а Серёжу – моя сестра Тамара. Это было интересное время, хоть тревожное и голодное. Однажды во время нашего концерта включили радио и все стали слушать новости, сообщили, что освободили г.Одессу. Радовались и плакали все: мы, артисты, раненые, врачи, медсёстры. А руководительница нашего коллектива исполнила песню «Ты одессит, Мишка».
В 1944 году освободили Украину, и мы засобирались домой, в Долинскую. Получили мы от маминых родственников вызов, в котором указывалось, что нам будет, где жить. Но денег на дорогу у нас было мало. Стали мы продавать вещи, которые у нас ещё оставались в основном папины, тётя Ира отдала на продажу шикарный ручной вышивки женский украинский костюм. Очень было его жаль, тётя Ира мечтала отдать его мне, когда вырасту для выступлений на сцене. Но продажа костюма помогла нам собрать деньги на дорогу. И мы двинулись в путь. Всего пути я не помню, помню только один эпизод: до Долинской оставалось совсем немного, но пассажирские поезда туда ещё не ходили. Тогда мы залезли со всеми узлами на платформу с брёвнами и наконец-то доехали до Долинской.
Поселились мы там у тёти. Тани. У неё был большой дом: три комнаты и большая кухня. Одна комната была маленькая, туда приглашались особо почётные гости. Там стояло трюмо старинной работы, резная тумбочка с китайской вазой и тому подобные вещи. Мы поселились в большой комнате. А ещё средняя, рядом с кухней, была закрыта, угол этой комнаты был развален во время войны каким-то тяжёлым предметом, который попал туда во время бомбёжки.
Мы пошли в школу, преподавание в которой велось на украинском языке, другой не было. Разговорную речь мы усвоили быстро, хотя не без курьёзов. А вот учебные термины - это посложнее, диктанты на украинском языке мы писали на твёрдое «дуже погано» (очень плохо). Очень сложно было с математикой - мало того, что украинский язык, так ещё учитель был с дефектом речи, и поэтому мы ничего не понимали, и у нас по математике было «посредственно» и «плохо». Родители уже думали, что просто мы такие дурные. Там мы проучились в 5 классе до весны 45 года, а когда начался разлив, то ходить нам было не в чем: босиком в апреле-мае не походишь. Отец написал: приду с фронта, тогда дочери продлят учёбу.
У тёти Тани из детей собралась очень хорошая компания: нас двое - нам было уже по 12 лет, внучки тёти Тани: Ася лет 7-8 и Люда 3 года. «Подорожняя» - так мы звали младшую Люду, она родилась под бомбёжкой на подводе, на которой они пытались обогнать немецкие танки, чтобы не попасть в оккупацию. К нам ещё присоединялись Валя и дети из окружающих домов. Почти каждый вечер мы устраивали концерты художественной самодеятельности. Мы с Тамарой танцевали, а потом все вместе пели под аккомпанемент гитары Галины Николаевны Добровольской, которую мы звали просто Галочкой.
Но мы не только пели и танцевали, мы работали и в огороде, помогали взрослым: поливали огурцы и капусту, а осенью убирали картошку. Бабушка научила меня жать и вязать снопы, и я за один день, конечно неполный, нажала 14 снопов. Во дворе у тёти Тани была огромная клумба с цветами, в нашу обязанность входило их пропалывать. В концертах художественной самодеятельности в школе мы тоже активно участвовали, но уже, естественно, без Галочки. Я ещё очень увлекалась шитьём: сделала из тряпок себе куклу и шила на неё одёжки. Каких только нарядов я ей пошила! Даже бальные платья у неё были! Лоскутки для шитья давали мне тётя Таня, тётя Галя и мама. На этой кукле я училась шить, вязать, одеваться элегантно и красиво. Это очень пригодилось мне в моей жизни.
Очень страшный случай у нас произошёл во дворе школы. Мы собирались идти на занятия в школу, и вдруг раздаётся взрыв, но как-то мы не обратили на это внимания. Приходим в школу и видим: ходят мужчина и женщина по двору школы и собирают куски мяса в мешок, я увидела только оторванную кисть руки. Больше я смотреть не могла. Оказывается, один из учеников школы нашёл снаряд и стал его обезвреживать, он и взорвался. Если бы взрыв произошёл немного позже, то жертв было бы гораздо больше, поскольку в это время была пересменка.
В августе месяце 1945 года за нами приехал отец. Нам пошили пальто, купили кое-какие туфельки, и мы навсегда распрощались с Украиной и переехали в Беларусь в г.Новогрудок. К зиме нам из папиных сапог (хромовых) пошили сапожки. И мы пошли в школу опять в 5-й класс. Так настоял отец, он сказал, что в 5-м классе даётся основа математики и русского языка. На удивление у меня математика пошла на «отлично», хотя я почти её не учила, как-то легко запоминалось всё на уроке. А вот с русским стало трудновато, мешал украинский язык, и вообще над нами частенько смеялись, что мы произносим слова на украинский лад, но потом всё наладилось. И опять самодеятельность, активная работа в пионерском отряде и вообще очень быстрая жизнь. Да, я забыла сказать, что в пионеры мы вступили ещё в 3-м классе в Тимашево, зимой, и шли в пальто нараспашку, чтобы все видели, что мы пионеры.
В Новогрудке нам дали две комнаты, одна из них проходная. Дом раньше принадлежал кому-то из выселенных или убежавших от русских поляков. Это я понимаю сейчас, а тогда меня это не интересовало. Выдали нам две солдатские кровати, матрацы. На одной кровати спали мать с отцом, на другой - мы с сестрой. Вообще я не помню, чтобы каждому человеку принадлежала своя отдельная постель даже до войны. Мы не представляли, что такое может быть, так бедно было население. Продолжаю перечислять нашу мебель, выданную КЭЧ (Квартирно-эксплуатационная часть). Был у нас, наверное, какой-то стол, не помню какой, зеркало (без рамы), пианино и два роскошных, кажется синего цвета, кресла. Для зеркала мама заказала раму и маленький столик - получилось трюмо. Оно и сейчас стоит у меня в прихожей, напоминая мне каждый день о юности. Вот и вся наша мебель. Всё это было привезено из Германии воинской частью, руководство которой понимало, что семьи офицеров приедут без ничего.
И помню я зашла как-то в дом к командиру батальона, не помню его фамилии. Там стояла роскошная мебель по моим тогдашним понятиям. Впервые я там увидела напольные часы, которые меня просто поразили. В распоряжении этого командира батальона были грузовые машины, и рабочая сила - солдаты.
Очень жаль, что я в это время ничего не знала об истории Беларуси (а откуда?) и не понимала, какой Новогрудок старинный город. Но я запомнила костёл на высоком холме. Однажды я проходила мимо костёла, дверь костёла была открыта и оттуда звучала музыка - такая торжественная, как в опере. Зайти я побоялась, ведь пионерам было запрещено заходить в подобные помещения. Но я постояла несколько минут, получила огромное наслаждение, послушав эту торжественную чудную музыку, и побежала в школу, боясь опоздать на урок. Вот такие мои первые и, наверное, единственные впечатления о костёле. Нет, была я ещё в костёле на венчании уже в наше время, понравилось, что служба шла на белорусском языке, и ксёндз говорил о понятных вещах.
В августе часть отца перевели под Минск в дер.Масюковщина. Там было всего несколько 2-3 этажных зданий и очень много бараков, стоявших рядами. Узнаём, что там был при немцах концлагерь и в этих бараках содержали узников. Нам дали две комнаты на втором этаже, на кухне хозяйничали две хозяйки: моя мама и жена майора Панина. Жили дружно. Зимой мы перебрались в одну комнату, т.к. дом не отапливался, а в одной комнате отец поставил буржуйку, и так мы пережили зиму. Мама осенью купила поросёнка, которого мы назвали Цёнькой, выкормила его и ранней весной мы его зарезали и были с мясом. Тамара отказывалась некоторое время есть это мясо, плакала, ей было очень жаль поросёнка. Я была менее сентиментальна. Хотя мне его тоже было жаль, но больше хотелось есть. В Масюковщине мы катались на лыжах, летом собирали малину.
Там к нам приходил немец из пленных, чтобы настроить пианино. Мама обязательно его кормила, хотя у самих было не густо. Многие мелкие работы делали пленные немцы для семей военнослужащих, и каждая из жён офицеров считала своим долгом накормить их. И здорово осуждались те жёны, которые этого не делали.
В школу нас возили на автобусе в г.Минск. Мы учились в школе №1. Очень запомнилась мне учительница математики. На занятия она ходила в юбке и гимнастёрке и с командирской сумкой. Была очень красивая с русыми волосами, закрученными на затылке в жгут, и очень строгая. За каждое зачеркивание и каждую помарку снижала оценку, и у неё очень трудно было получить «отлично». В самодеятельности мы не участвовали: взрослой в военном городке не было, а в школу ездить на репетиции и выступления надо было поездом, т.е. просто невозможно. Там же я вступила в комсомол в октябре месяце, хотя мне не хватало 2 месяцев до 14-ти.
После войны начинают сокращать армию, мой отец, как не имеющий высшего военного образования (не отпустили же в академию), был, я думаю, кандидатом на демобилизацию. Наверное, нас просто пожалели: двое детей, мать без специальности и образования, отец то же самое, у нас ни кола ни двора. Хотя, думаю, не пропали бы. Мать была мастером на все руки, отец со своей грамотностью мог бы вполне стать каким-нибудь служащим (советским или партийным). Но тогда об этом было страшно подумать даже нам. В 1947 году отца направляют работать в военкомат в Витебск, и летом мы на грузовой машине переезжаем в этот город опять перед началом учебного года.
Мой любимый город, по которому я всегда тосковала, если не жила в нём, и от которого я так и не смогла оторваться. Это город моей любви и моей боли. Это город, в котором очень много мест, напоминающих мне о моих счастливых днях и о моих таких многих бедах. В Витебске нам дали большую комнату, которую деревянными перегородками чуть выше роста человека разделили на две комнатки и кухню. Комната отапливалась дровами. Топили плиту на кухне и на ней готовили еду. Летом мама в коридоре готовила на примусе. Туалет был общий с солдатами, т.е. не отделён глухой стеной, и часто можно было наткнуться на солдата или какого-нибудь мужчину в женской половине туалета. Дом, в котором мы жили, находился в центре города, теперь это ул.Ленина. В одной половине дома жили офицеры, а в другой были солдатские казармы.
Рядом с нашим домом было две школы - №1 и №13. Выбрали мы школу №13 из-за иностранного языка. Дело в том, что переходя из школы в школу в связи с переездами, мы уже учили два иностранных языка - немецкий и английский, но, конечно, абсолютно ничего не знали. И чтобы с нас спрос был не очень велик, мы пошли в ту школу, где изучали (громко сказано) французский язык. Два года (7 и 8 класс) этот предмет у нас преподавала Мэра Устиновна, и все эти два года мы читали и переводили один и тот же текст: «Шарль ва а леколь» (Шарль идёт в школу). И когда к нам пришла новая, только что закончившая институт учительница Мария Самуйловна, то она схватилась за голову от наших знаний. Но как она ни старалась, за два часа в неделю наверстать упущенное мы не могли, тем более, что мы-то сами не старались. Такое отношение было у нас (в нашей стране) к иностранному языку. Вообще, когда Марина выехала в Израиль и пообщалась там с людьми из других стран, она мне сказала: «Знаешь, мама, у нас очень хорошо преподавали все предметы, школа наша даёт очень хорошие знания. Но иностранный преподаётся отвратительно, и я подозреваю, что это делается специально, чтобы наши люди не могли общаться с людьми из других стран, чтобы не узнали, что можно жить по-другому, лучше, быть более свободными». И тут я, безусловно, с ней согласна.
Итак, г.Витебск, 13 средняя школа, 7,8,9 и 10 классы. Какое это было чудесное время, хотя иногда мы тоже были голодными, вернее полуголодными. В 7 классе классным руководителем у нас была Мария Клементьевна, но ничем примечательным она мне не запомнилась. Это был уже 1947-48, нам уже было по 15-16 лет. В основном в классе учились переростки: ведь при немцах дети почти не учились. Но были и такие, как мы, которые не смогли ходить в школу, потому что было не в чём.
В классе было несколько учеников, у которых были репрессированные отцы. Миля Гайлит, Люда Шпогис, Ирина Долгова. Отцов Мили и Люды арестовали за то, что они были латышами, а значит шпионами. За что арестовали отца Ирины, не знаю, а затем выехала из Смоленска особая тройка и приговорила его к расстрелу, как шпиона. Его в этот же день расстреляли в Витебске. Где он похоронен, никто не знает. Его дело состоит из двух листочков. От её отца ничего не осталось, я видела только очень маленькую фотографию 2х1,5 уже после смерти Ирины.
Обо всём этом мы узнали уже в 90-ые годы. Ира рассказывала, что жили они материально хорошо, отец был железнодорожным инженером, у них была большая квартира и, что особенно запомнила Ирина, белый рояль. После ареста отца их тут же выселили из квартиры, рояль выставили на улицу. Им дали очень маленькую комнатку, где они жили четверо: мама Иры, сестра мамы, сестра Ирины Ляля и Ирина. Никакого пособия на детей они не получали. Маму Ирины нигде не брали на работу даже уборщицей, несмотря на то, что она окончила в Петербурге гимназию, это была очень красивая женщина. Их спасала сестра мамы. У неё была другая фамилия, она была грамотна, тоже окончила гимназию, и работала бухгалтером. Своей семьи у неё не было.
Во время оккупации сестра Ирины Ляля устроилась на работу в немецкий госпиталь санитаркой, нужно же было как-то жить. Когда пришли наши, её арестовали, и два года она работала на лесоповале за сотрудничество с немцами. Очень хорошо мне запомнилась девочка Лёля, это была единственная подруга моей сестры. Очень худенькая, бледная, с вечными ячменями на глазах и очень бедно одетая. Отец её тоже был арестован и посажен на 10 лет. Когда её мать возвращалась с вокзала, куда она ездила в надежде увидеть мужа, которого отправляли в Сибирь с партией заключённых, то попала под трамвай и у неё отрезали кисть руки. Но она как-то научилась вязать, и зарабатывала таким образом деньги, явно небольшие. В 1948 году отец Лёли вернулся из мест заключения. В Минске им жить не разрешили, хотя его забирали из Минска и там у них оставался дом, наверное, конфискованный. На работу он смог устроиться только истопником в мединституте, хотя имел высшее инженерное образование. Прожили они в Витебске до лета и уехали назад, туда, где он был в заключении. Лёля сказала моей сестре, что они едут туда, где живут такие же как они, она не уточняла какие, но было понятно. «Не обижайся, добавила она, я никому писать не буду, пусть о нас забудут.» Отцы Мили и Люды были расстреляны, как и отец Ирины. В конце 80-ых все они были реабилитированы. Ирина получила свидетельство, что она жертва политических репрессий, но льготы были так малы, что я не знаю, пользовалась ли она ими. Никакой компенсации за моральный ущерб и за имущество. Ничего! Ничего не получила Ирина и за то, что сидела в концлагере при немцах. Тогда всех жителей Витебска выгнали в 44 году из города и поселили весной в лесу без всякой крыши над головой, без всякого питания и под охраной. Она не помнила, в каком месте это было, а все взрослые к тому времени уже умерли. В КГБ сказали, что у них таких списков нет. Соврали, конечно, у них на каждого человека есть досье.
В школе, несмотря на полуголодное и полураздетое существование, было очень интересно и весело особенно, когда у нас стал в 8 классе классным руководителем стал учитель русской литературы Владимир Михайлович Гольдин. Он был прекрасным педагогом. Благодаря ему у меня были такие знания русской литературы, какие имел не каждый преподаватель литературы. Мы устраивали концерты художественной самодеятельности, проводили различные вечера, где можно было и потанцевать... Мы все относились к Владимиру Михайловичу с большим уважением и любовью, не теряли с ним связь до конца его жизни. Он наблюдал за нами даже, когда мы окончили школу, радовался за нас, переживал за наши неудачи, беды. Некоторых из нас он хоронил. А потом мы похоронили его, навсегда простясь с ним, а вместе с ним с нашим отрочеством и юностью.
Мы уже влюблялись, мой первый мальчик, с которым я первый раз поцеловалась в 16 лет, был Кадик (Аркадий) Хотин. Он теперь живёт в Канаде. Мы учились с ним в одном классе. Учился он не очень хорошо, и Тамара вечно меня этим упрекала, а он просто подрабатывал, помогая матери. Об этом мы узнали намного позже.
Хочу вспомнить один эпизод. В 1948 году отцу дали путёвку на всю семью в военный санаторий, находящийся в Лепеле. Там прекрасная природа, два больших озера. К моему счастью там в это время отдыхала дочь Командующего Белорусским военным округом, и он прислал туда военный духовой оркестр. Каждый вечер были танцы под духовой оркестр!!! Мы, девочки, бегали, безусловно, туда. Ну как было удержаться?! Не помню как других, но меня всё время приглашали танцевать отдыхающие офицеры. А Тамара постоянно докладывала родителям, что я танцую с офицерами, ну и поднимался в семье скандал. И вот однажды родители решили посмотреть, что же происходит на этих танцах. Пришли. Я, мама и Тамара сели на скамейку, а папа стоял сзади нас. Вижу, к нам направляется офицер, я уже приподнялась пойти танцевать, но он щелкнул каблуками, наклонил голову в поклоне и сказал моей маме: «Разрешите станцевать с вашей дочерью», я посмотрела на маму: у неё было ужасно сконфуженное лицо, и она пролепетала: «Пожалуйста!». Такого воспитанного офицера я больше никогда не встречала. Спасибо ему! Когда я вернулась на место, я тут же сказала маме: «А почему ты ему не сказала, что не разрешаешь?». В ответ молчание. Ведь меня постоянно корили, почему я не отказываю приглашающим меня отдыхающим. Я каждый раз вспоминаю этот случай, когда проезжаю по этой дороге Лепель-Витебск. Приятные воспоминания!
Уже в 7 классе я решила, что буду только учительницей. Я очень любила детей, меня всегда, начиная где-то с 10-11 лет, просили понянчить маленьких детей, и я это делала с удовольствием.
Очень интересно и увлекательно в школе проводились вечера встречи старых друзей. Сколько волнений, забот! Эти вечера проводились всегда в феврале месяце, когда у студентов каникулы. Первое время вечера проводились даже со столом. Деньги на стол собирали среди десятиклассников. Угощение, безусловно, было очень скромным. А потом и мы стали каждый февраль приходить в школу уже как её выпускники. Теперешняя школа №13 ведёт своё летоисчисление с момента постройки нового здания на ул. Гагарина. Обидно! Ведь 13 школа начала работать с сентября 1944 года в здании, где сейчас находится Бюро по трудоустройству. И отопление в школе было печное, и туалет во дворе. Сквер им.Богдана Хмельницкого сажали мы. У нас была традиция: каждый выпуск делал фотоальбом о своих выпускниках, и дарил школе. Где эти альбомы? Неужели пропали? С кого теперь спросишь?
Ну и, безусловно, я продолжала танцевать, где только можно было. Например, при Доме пионеров, где был танцевальный кружок. Там руководительница, к сожалению, не помню её фамилии и имени, поставила мне танец «Чардаш» на музыку Монти. Этот танец прожил со мной всю мою жизнь. Я пыталась передать его кому-нибудь из моих учениц, ведь тоже в школе руководила танцевальными кружками. Но только одна девочка смогла его взять. Это было в Кизыл-Арвате, а звали девочку Маня Джуджен - красивая черноглазая и черноволосая девочка Мне кажется, она своей внешностью больше подходила к этому танцу, чем я.
После 8 класса летом я поехала в пионерский лагерь пионервожатой. Зарплату мне, конечно, не платили, но я летом хоть отдохнула, а главное отъелась.
Весь 47 год мы жили впроголодь. Хлеб выдавали только по карточкам. Маме карточка была не положена, потому что мы были уже большие, а она не работала. Иногда весной ели одну редьку с подсолнечным маслом, а хлеб мы оставляли отцу - ведь он был кормильцем семьи. За год наша семья съедала 1 тонну картошки, и то к весне и её не было. В 1947 году в Украине опять голодно: неурожай, засуха. Что могли, посылали туда - бабушке (маминой маме) и дедушке (папиному папе), отказывая себе.
Иногда перед праздниками населению продавали без карточек пакеты муки по 2 кг. в каждом. В руки давали только по одному пакету, и за ними нужно было отстоять большую очередь. Обычно, мы почти всем классом шли с вечера к магазину и занимали очередь. Стояли всю ночь, попеременно уходя домой на короткое время, чтобы отдохнуть и согреться. Конечно, нам в таких очередях было очень весело. В конце 1947 года карточки отменили, и наше «весёлое» ночное стояние в очередях кончилось. До 8 класса обучение в школе было бесплатное, а с 8 класса надо было платить 150 руб. за полгода. Я не знаю, с какими деньгами это сравнить сейчас, знаю только, что платить сразу за двоих было тяжеловато, ведь отец работал один. Так мы были из более обеспеченной семьи, а ведь были ученики, у которых не было отцов - и таких было большинство. Часть отцов погибли на фронте, часть, как я уже писала, были погублены властью без всякой их вины. Многие после 7 класса уходили в ремесленные училища или вечерние школы, там заканчивали 10 классов и, если была возможность, учились дальше в институтах. Поэтому из двух 7 классов образовался один восьмой класс. Платили мы за обучение ещё и в институте.
Был у нас в классе ученик Эдик Барановский. Отца у него не было, а мать работала уборщицей и, конечно, им было не под силу платить за учёбу. Так мы, втайне от него, каждые полгода собирали деньги и платили за его учёбу. Свою лепту вносили и учителя. Он окончил школу, поступил в Ленинградское артиллерийское училище, потом академию, дослужился до полковника.
Так мы дружно в 1951 году окончили школу и все поступили в институты. У нас в классе был только один золотой медалист Алексей Ануфриев. Он окончил Ленинградский институт, работал в космонавтике по оптике. Умница, неплохо пел, знал много стихов, был душой компании, но очень много пил. Шёл по улице, ел шашлык, подавился и умер.
У меня в аттестате получилось одно лишнее «хорошо» (4), и поэтому никакой медали я не получила. А когда мне было учиться? Сплошные общественные поручения, репетиции, концерты... Мальчики наши, конечно, разъехались: Москва, Ленинград, а девочки остались в Витебске. Три девочки, в том числе и я, пошли в пединститут. В мединституте девочки нашего класса образовали целую группу, в ней была и моя сестра Тамара, Ирина Долгова (Губаревич), Люся Горянская (Гончарова). Это мои самые близкие подруги, с которыми я продружила с 1947 года до их смерти. Люся умерла в 1999 году, Ирина – в 2003. Причина их смерти была одинакова: сахарный диабет, инсульт. Особенно тяжело я пережила смерть Ирины. Когда умерла Люся, у меня ещё оставалась Ирина. А вот после Ирины я осталась совсем одинокой. У нас были одинаковые судьбы: мужья почти одногодки, стали алкоголиками, развод... Детей воспитывали одни, у них по одному ребёнку, у меня - двое. Чем могли, помогали друг другу, особенно морально. Я, например, знала, что Ирина очень любит Лёню Нестеровича, эта любовь началась ещё в школе. Лёня учился в станкоинструментальном техникуме, а затем поступил в Артиллерийское военное училище в Ленинграде. Не женился он на Ирине потому, что она была дочкой врага народа. После окончания училища он жил в Перми. Они так всю жизнь и продолжали встречаться, пока Лёня был в состоянии приезжать в Витебск. Умер Лёня года через два после смерти Ирины. У Люси никаких увлечений не было, вышла замуж за друга Залесского Симона Гончарова, о дальнейшем я уже писала. А я до сих пор так и не могу привыкнуть, что моих подруг нет. Не один раз я их мысленно упрекаю даже сейчас: «Как вы посмели оставить меня одну?»
Два года в институте было очень интересно: организовывали концерты художественной самодеятельности; соревновались с другими факультетами, стараясь занять первое место; ездили в подшефный детдом. Ну и колхозы на месяц-полтора на уборку картошки. А как же без них? Работали бесплатно, и почти на своих харчах. Картошки вдоволь и 0,5 литра молока в день – вот всё, что нам выдавали в колхозе на пропитание.
В институте был хор, ходить на занятия которого было обязанностью каждого студента. Хором руководил преподаватель музучилища. Был драм. кружок. Поставили даже как-то сцену у фонтана из «Бориса Годунова». Марину Мнишек пришлось играть мне. Руководил кружком артист нашего театра Козлов, который не раз звал меня в театральную студию. Но разве я могла сменить серьёзную профессию учителя математики на «несерьёзную» актрисы?! Отказалась. И не жалею. Танцевальным кружком факультета пришлось руководить тоже мне. Больше было некому. Репетировали под «тра-ля-ля», костюмы тоже мастерили сами, из чего придётся.
За Залесского Евгения Николаевича, отца моих детей, я вышла замуж в 1954 году. Он был лётчик-штурмовик, окончил Ворошиловградское лётное военное училище, после окончания которого был направлен в Вильнюс. В 6 Гвардейском полку было 6 Героев Советского Союза. Мы, например, жили в одной квартире с Героем Советского Союза Васильчуком. У него была очень красивая жена Лида - мы с ней жили на одной кухне неплохо, но у нас не было общих интересов. Она была без образования и очень себя берегла. У неё, несмотря на то, что она не работала, была приходящая работница, которая мыла полы и стирала бельё. Я всё это делала сама с маленькой Леночкой на руках.
С 1957 года Хрущёв начал преобразование армии. Так как уже появились ракеты, он решил, что авиация уже не нужна, и наш 6 Гвардейский полк расформировывают. В 1957 году нас переводят в Елгаву (Латвия) в такой же полк. В 1958 году расформировывают и этот полк. Молодых лётчиков, в том числе Залесского, направляют для поступления в высшее Рижское военное техническое училище. Это почти академия. Готовлю Залесского по математике для сдачи вступительных экзаменов. В этом же году направляют в новый полк, в пос.Рапла (Эстония), там русская семилетка, устраиваюсь на работу. В 1959 году расформировывают и этот полк, направляют в г.Шяуляй (Литва). В 1960 году 29 марта родилась Мариночка.
В сентябре иду на работу в школу. Лене 4 года, Марине 6 месяцев. Ни яслей, ни детского сада не было, а работать необходимо, чтобы не пропал диплом. Вынуждена оставлять Мариночку на Лену часа на 3-4. Лена ей меняет пелёночки, кормит её из соски. Я иногда задерживаюсь, ведь работа (тем более учителя) есть работа. Пока была на уроках, то некогда было думать, как там мои дети, когда же кончались уроки, то не раз плакала в учительской. Потом мы нашли няню, и за детей я была уже более спокойна. Может поэтому у Марины такой минорный характер, что ей маленькой пришлось много плакать, не могла я ей уделять достаточно времени.
Это потом, когда родился уже Василий, я прочла, что маленькие дети плачут не потому, что капризничают, а потому что испытывают чувство страха от оторванности от матери. И если детки много плачут, то минорное настроение их характера обеспечено. В Шяуляе проработала в школе один год. В 1961 году расформировывают и этот полк, на его базе был создан полк перехватчиков, но Залесского туда не берут: пьёт. Посылают на переучивание на вертолёты. И в 1961 году едем в Кызыл-Арват (Туркмения, пустыня Кара-Кум), служить в отдельной эскадрилье. Вода привозная, домики из саманного кирпича, удобства на улице. Постоянные песчаные бури: то в одну сторону веет ветер, то в другую. После бурь в квартире запах пыли, а на подоконниках – барханы. В квартире иногда можно было встретить и скорпиона. Продуктов никаких ни на базаре, ни в магазине. Только концентрированное молоко и макароны, было ещё сливочное масло. Ели (особенно первый год) так: завтрак - макароны на концентрированном молоке, обед – макароны со сливочным маслом, ужин – макароны на концентрированном молоке. И это почти каждый день. Залесский, как лётчик, питался неплохо в столовой. А как ели мы, особенно дети, его это не беспокоило. После Кызыл-Арвата у меня надолго сохранилась привычка покупать много и впрок. Но больше всего я страдала от жары. Леночка вообще не могла её переносить, однажды у неё даже был тепловой удар, думала, что потеряю её. Вызывать врача боялась - увезут в инфекционный барак, а там бог знает, что твориться, да и туркменским врачам не доверяла. Одна отдушина – самодеятельность. Ходила на репетиции и концерты с детьми, им это большое удовольствие! Работала в школе, в которой меня приняли хорошо. Какие концерты мы там устраивали!
В 1964 году расформировывают и эту отдельную эскадрилью. Жена начальника гарнизона руководила самодеятельностью и просит своего мужа посодействовать, чтобы Залесского оставить в Кизыл-Арвате, ей очень не хотелось терять такую участницу самодеятельности как я. Залесскому предлагают место простого лётчика в истребительном полку, который стоит тут же. Отказывается - не престижно и стыдно в звании капитана идти простым лётчиком.
Направляют в г.Каган - 12 км от Бухары. Там стоит целый вертолётный полк, предназначенный для нахождения космонавтов. Супруг продолжает пить и терпение у военного начальства кончается. Демобилизовывают, но жалея меня и детей (их дети учились в школе, где я работала завучем), записывают ему в документы, что демобилизован по сокращению штатов, а не за употребление спиртных напитков. Поэтому мы и смогли в Витебске получить через год квартиру, а он устроиться на работу в учебно-авиационный центр.
Уже в Витебске мы с мужем развелись и разменяли свою квартиру. Пьяного я его в свой дом не пускала, а трезвый он не приходил. Детей ни разу не поздравил с днём рождения, даже открыткой. Вообще-то немного странная семья. Отец Залесского погиб в партизанах в 1942 году, был похоронен в лесу. Когда пришли наши, то эти захоронения перенесли в деревню Верховье. Это совсем недалеко от Витебска, сейчас туда ходит городской автобус. Там стоит памятник, и на нём написаны фамилии погибших партизан, в том числе и Залесского Николая Никитича. Но, ни разу при мне никто не ездил на эту могилу, и даже не вспомнили о нем ни в его день рождения, ни в день его гибели, ни в день Победы. А ведь мать Залесского Евгения Ивановна, знаю, очень любила своего мужа.
В Витебске я сначала работала в 24 школе, это через Двину напротив шелкоткацкого комбината. А жили мы в центре города. Добиралась я на работу различными путями. Весной, летом, осенью - через Двину на пароме, зимой съезжала на пятой точке, т.к. берега там очень крутые и высокие, и по льду через Двину. Тяжело было добираться, когда Двина ещё не замерзала осенью, или лёд весной тронулся. Тогда автобусом добиралась до пос. Лучёса, а потом пешком по снегу км 2-3.
Через два года более высокое начальство решило, что я могу работать завучем, опыт, хоть и небольшой, был. Переводят меня организатором по внеклассной и внешкольной работы в 18 школу. Должность новая, только что введенная. Приходилось делать всё, что скажет директор. Но я работала с удовольствием, мне нравилась эта работа. В 1970 году я перехожу работать в политехнический техникум методистом средних учебных заведений области. Немного жалела о том, что поменяла работу, в школе работать было интереснее, а тут какое-то болото. Но я старалась сделать свою жизнь в техникуме хотя бы для себя более интересной. Организовывала и проводила различные воспитательные мероприятия. В 1975 году перехожу в индустриальный техникум, работаю простым преподавателем: зарплата больше, и отпуск - в два раза длиннее.
Я принимала вступительные экзамены в техникуме, а Лена в это время расписывалась в ЗАГСе с отцом Васи. Рождение Васи в 1976 году я восприняла как рождение собственного ребёнка. У Лены роды были очень тяжёлые, дважды вызывали к ней профессора. Мне потом только рассказали, что она уже умирала. Вены уже не прощупывались, ей разрезали вены для переливания крови на ноге. Вася был для неё очень большой - 3кг.700 г. Тут большое спасибо моим подругам, которые всё время держали на контроле роды Лены.
Васю назвали в честь моего папы, который к тому времени уже умер (23 августа 1971 года). И начали мы жить теперь четверо в этой однокомнатной квартире - из мебели добавились ещё кроватка и коляска Васи. Мне надо было зарабатывать на такую семью. Набрала часов. Каждый день 8 часов днём и 4 часа вечером. Приходила домой около 11 часов вечера. Я стирала пелёнки, развешивала их тут же в комнате. А потом ночью по 5-6 раз вставала к Васе - уж очень он был крикливым. Сказались, наверное, такие тяжёлые роды. Лена продолжала учиться в музучилище, хотя врач ей сказала, что ни о какой учёбе не может быть и речи - она должна год, не меньше, только лежать и есть. Но ведь надо было ей получить образование, специальность. Помогла моя мама. Днём, когда девочки были на учёбе, а я на работе, с Васей была она. Тяжело ей было, уже к тому времени ей исполнилось 69-70 лет, а Вася был тяжёлый по весу и очень неспокойный. Лена окончила музучилище и уехала к мужу в Минск, у них уже достраивалась кооперативная квартира. Квартира была готова к 1 января 1978 года. Она была очень холодной - на первом этаже - со всех щелей дует. Но всё-таки своя! Я очень тяжело пережила развод Лены. Своё уже забылось, а вот Лена… Но зато обе дочери в один год пошли учиться заочно в институты: Лена в пединститут на факультет младших классов, а Марина поступила в Московский финансово-экономический. А раньше не хотели, сколько я ни уговаривала. А после развода Лены Марина сказала: «Я вижу, что в этой жизни можно надеяться только на себя». Опять нет худа без добра. Сколько могли, помогали с Мариной материально Лене. Марина к тому времени уже работала. Развод Марины пережили более спокойно. У Марины была в Витебске однокомнатная квартира, оставшаяся от бабушки. Половину стоимости квартиры я выплатила сестре. Жить можно.
Я вообще по натуре трудоголик - очень много работы делала бесплатно: организовывала и проводила всякие мероприятия; возила в каникулы учащихся по городам-героям. Учащиеся побывали в крепости-герое Брест, в городах-героях Минск, Киев, Севастополь, Ленинград, Курск, Москва. В Москве мы побывали в школе, где учились Зоя и Шура Космодемьянские и на их могиле на Новодевичьем кладбище. Ездили в Волгоград на 40-летие Сталинградской битвы. Из каждого города мы привозили землю и документ, что эта земля взята из этого города-героя. В общем, сама делала свою жизнь интересней. Но у меня был один недостаток: не умела я подхалимничать и общаться с непорядочными людьми. Очень верила в коммунистическую идею, ведь другой мы не знали, да и отец был политработник. В 1970 году вступила в КПСС, как говорят, по зову сердца, думала, что надо продолжать дело отца. По призыву Горбачёва кинулась разоблачать директора-казнонокрадку Орлову Т.Г. Получила за это строгий выговор с занесением в учётную карточку. Это было серьёзное партийное взыскание - после него только исключение. Что такое исключение из партии - это может понять человек, который жил в то время в нашей стране. Исключённый становился изгоем даже при абсолютной его невиновности, как и было в моём случае. Привлекла журналистов, следствием чего явилась статья «Урок». Побывала в высших партийных органах: директору – выговор, а мне поставить на вид, а за что, «мы вам потом пришлём» - сказали в Комитете партийного контроля при ЦК КПСС. А чего стоили постоянные разборки моего поведения на собраниях трудового коллектива - этого иезуитского изобретения советской власти - где только ленивый не пинал тебя. Меня упрекали и за развод, хотя прошло уже около 20 лет; и за то, что я говорила своим ученикам, что они самые лучшие; и даже за то, что я когда-то была молодой и красивой. Думала, сойду с ума. Это был уже 1987 год! Поэтому меня не посадили, не отправили в психушку, а просто попортили нервы, чтобы знала, как идти против начальства, идти против взяткодателей и взяткобрателей. Ну а Орлова так и осталась директором, продолжая казнокрадничать.
Уходила я на пенсию очень тяжело, очень уж я любила свою работу. Мне казалось, что из моего сердца каплями капает кровь. Но из техникума нужно было уходить. 11 марта 1988 года я ушла на пенсию, проработав 35 лет преподавателем математики. Сначала я устроилась на работу в школу недалеко от Витебска в дер.Вороны. Дело в том, что учителям, которые работали в городских школах, пенсию не платили, т.е. или пенсия, или зарплата учителя. В деревенских школах можно было получать и то и другое. Проработала я там недолго - женщина, которую я заменяла, вернулась из декретного отпуска досрочно. У неё был резус отрицательный и её ребёнок умер. Пошла я по городу искать другую работу. Нашла. Ночной няней в детском саду ф-ки Красный Октябрь. Мыла там посуду, полы; высаживала ночью детей на горшок; в воскресенье целый день чистила картошку, морковку. Марина, а потом и Лена, пошли в декретный отпуск, надо было им помогать. Проработала там года 3-4, потом место это понадобилось заведующей для сына. Уволили.
Нашла место гардеробщицы во Дворце культуры. Очень даже ничего - могла смотреть бесплатно репетиции приезжих артистов. Стали там проводить танцевальные вечера для тех, кому за 50. Увидели меня и предложили вести эту программу бесплатно. С радостью согласилась. Вела эту программу 9 лет, пока мне не исполнилось 70 . Вот уж, где наконец-то натанцевалась. Каждое воскресенье мне надо было продумать, что одеть новенькое и нарядное, подумать как вести программу, какие стихи прочесть, перед каким танцем. Выискивала из стихов А.Ахматовой, М.Цветаевой, М.Волошина, Р.Гамзатова подходящие четверостишья. Например, из Расула Гамзатова «В мае месяце сад припорошит снежком, одеялом укроет пуховым. Я с тобою не буду седым стариком, буду мальчиком белоголовым», или перед танго: «Танго – это счастливый повод при всех остаться наедине», или перед полькой: «Эх, ты полька, белорусская полька, пожаловать изволь-ка на наш вечерний бал!». А во время Славянского базара в парке Фрунзе, в центре города, проводила программу «Встречи у фонтана» - это значит отплясывала одна под духовой оркестр все танцы на площади на эстраде! То, о чём даже мечтать не могла!
Параллельно работала кассиром в музее Марка Шагала. Т.к. в музее не было экскурсовода, начала проводить экскурсии. Хоть это и не оплачивалось, мне было безумно интересно. Мои экскурсии очень хвалили - даже главный режиссер города Бояринцев Игорь Васильевич говорил, что более интересной экскурсии он не слышал. Но потом в музей пришла новый директор - Хмельницкая Людмила. По-видимому, она очень завидовала мне, ведь на экскурсиях и на мероприятиях центром внимания была я, а не она. Уже стали вводить контрактную систему, и она меня уволила. Очень переживала. Для меня музей был дом родной. Уважением Хмельницкая в своём кругу так и не пользуется до сих пор - вот уже скоро 10 лет. Я ей дала «псевдоним» - Шариков, очень уж похожа по поведению и внешне на персонажа из к-ф «Собачье сердце».
В начале 1990 года вышла по заявлению из КПСС. Уже к тому времени я знала о преступлениях, совершённых этой партией. А я ей так верила! Была и остаюсь ярой сторонницей суда над ней, готова была нести ответственность, как член партии. Но никакого суда не было. Так, поговорили и всё. Возможно, это и правильно. Ведь могла вспыхнуть гражданская война. Это при нашем-то атомном вооружении. Страшно подумать! По мере того, как я читала об этих преступлениях, о пытках, ГУЛАГе, расстрелах я приходила в ужас, ни единожды со мной дома были истерики.
В конце 1989 года в Витебске организовался клуб «За демократические выборы». Горисполком даже выделил нам помещение, чтобы раз в неделю проводить собрания. Были тогда хоть какие-то проблески демократии в Беларуси! Руководили этим клубом Николай Самсонов, Борис Хамайда и Валерий Жураковский. Я стала ходить туда ещё, работая в детском саду. В 1990 году члены клуба пошли наблюдателями на выборы в Верховный Совет. И с тех пор я во время выборов организовываю, обучаю наблюдателей от демократического лагеря, сама наблюдаю на одном из избирательных участков. В 1990 году была образована Объединённая демократическая партия Беларуси (ОДПБ). Понимая, что с КПСС можно бороться только при помощи организации, вступаю в ОДПБ. Первым Председателем Витебской областной организации ОДПБ был Турчанов Николай Петрович. Мне с ним очень хорошо и приятно было работать. Он относился ко мне с большим уважением и ценил меня. Работали мы все на общественных началах. В августе 1991 года, когда в Москве подняло голову ГКЧП (Государственный Комитет по чрезвычайному положению), мы, т.е. члены клуба «За демократические выборы», вышли на площадь Свободы с лозунгами протеста. Вышло нас человек 6-7, но среди нас не было ни одного коммуниста. Без «указивки» сверху они боялись что-то предпринимать. Нас окружили милиция и обыватели. Милиция стояла молча, а вот обыватели ругали нас последними словами. Милиционер в чине полковника обошёл нас, всех переписал. А дальше не знал, что делать - никакого приказа не поступало. Он привык, что это непорядок, чтобы люди стояли около обкома партии с плакатами протеста. У меня был плакат «ГКЧП – самозванцы». Наверное, ожидал, что камни посыпятся сверху от такого богохульства, но без приказа нас задерживать не стал.
А на следующий день в Москве была уже победа и мы опять-таки на площади Свободы на ступеньках обкома жгли свечи в память о трёх погибших в эти дни в Москве. У нас было несколько небольших флажков - бело-красно-белых и российских триколоров. Всё это мы сделали за ночь, перерыв дома свои старые запасы остатков тканей, потому что в магазинах тканей не было никаких. Дверь обкома была закрыта. Какой-то парень из БНФ сказал: «Флаг бы сейчас бело-красно-белый», и я подхватила: «У меня есть красная материя, а белой нет». Он: « А у меня есть белая материя. Пошли ко мне в мастерскую». Это был художник, мне думается, что Алесь Пушкин. Пошила я огромный флаг - метра 4 длиной. Вечером он пришёл ко мне и забрал его. На следующий день над ратушей развевался бело-красно-белый флаг. Куда его потом дели, я не знаю, а надо было бы сохранить для истории, ведь это первый флаг независимой Беларуси в Витебске. В 1995 году ОДПБ, которой руководил Добровольский Александр Ольгердович, объединилась с Гражданской партией, которой руководил Шлындиков Василий Михайлович, и партия стала называться Объединённой Гражданской партией. Председателем областной организации некоторое время был Жураковский.
В 2000 году по предложению Жураковского меня избирают председателем городской организации ОГП. Соглашаюсь только потому, что все отказались. Я одна не работала, и у меня в Беларуси никого из родных не было - дети уже были в США. И с первого дня стала искать себе замену, т.к. понимала, что на этом месте надо быть кому-то из молодых. Очень скромно я оценивала тогда свои возможности. В общем, соглашалась временно поработать. Но, действительно, нет ничего более постоянного, чем временное. Отработала 6 лет, пока были силы и здоровье. С самого начала стали проводить акции протеста на улицах города. Акции проводились ежемесячно, по любому поводу. Сначала нас не задерживали, а потом стали задерживать. Вспоминается такой, я бы сказала, трагикомический случай. 2003 год, Славянский базар. Решили в день открытия Славянского базара провести акцию по похищенным политикам: Ю.Захаренко, В.Гончару, А.Красовскому, Д.Завадскому. Я напечатала листовки-приглашения для журналистов, и, подойдя к пресс-центру базара, стала раздавать их. Ко мне подбегает милиционер и пытается меня задержать - но что он один может со мной сделать? Он хватает меня за руки, пытается оттащить от центра, я сопротивляюсь. На руке у меня висел зонтик. Он дёргает меня. А зонтик раскачивался, раскачивался да попал ему по голове. Он взвыл от возмущения: «А, так вы меня ещё и бьёте!» и замечает, что обе мои руки он держит своими руками. Более комичной ситуации придумать трудно. Тогда чуть вырвалась от него.
Дома замечаю, что у меня появились на руках синяки. На следующий день иду в милицию за направлением на судебно-медицинскую экспертизу. Перехожу улицу Ленина по пешеходному переходу, посмотрела налево – на меня мчится машина, и я успеваю только повернуться к ней лицом и выставить вперёд руки. Машина очень аккуратно меня толкает, хотя только что мчалась на большой скорости, я падаю. Шофёр останавливает машину, я прошу его подвезти меня к милиции и отпускаю его. В мозгу у меня только отпечатался портрет водителя: лицо его интеллигентное, выхоленное. А машину я приняла за обыкновенную маршрутку. Беру направление в судмедэкспертизу и подаю заявление на хулигана - милиционера, который мне наставил синяков. И силы покидают меня, прошу вызвать такси, еду в травмопункт, где у меня определяют перелом ноги и накладывают гипс. Снова вызываю такси, еду домой. Почти сразу же ко мне приезжают из ГАИ. Всё рассказываю, но номера машины я и не смотрела даже. Описываю машину, гаишники в недоумении - они не могут определить, какой марки машина меня сбила. Конечно, не нашли. Потом, сопоставляя всё это - машину, лицо водителя - понимаю, что меня хотели только вывести из строя, чтобы не состоялась акция, и предупредить, что я занимаюсь не совсем безопасным делом. Предупреждения я «не поняла», а акция состоялась всё равно. Члены организации вышли на площадь Свободы с портретами похищенных политиков и с бело-красно-белым флагом. Конечно, они были задержаны милицией, на них были составлены протоколы об административном правонарушении, ну а затем суд и наказание: кому штраф, кому сутки отсидки в ИВС (изолятор временного содержания). И опять сообщение в прессе об ОГП.
А хулигану-милиционеру пришлось передо мной извиняться, он сказал: «Я был неправ». Тогда это ещё было возможно. Я понимала, что в основном в акциях участвовали люди, которые хотят уехать на Запад, и там легализоваться. Но те, которые не собирались уезжать, ходить на акции просто боялись. Боялись остаться без работы, особенно после введения контрактной системы, боялись, что будут мстить их детям, внукам. Много возможностей у властей свести счёты с неугодными. Но акции давали информационный повод, и о городской организации ОГП стали писать по несколько раз за месяц в газете «Витебский курьер» и иногда в «Народной воле». Так много не писали ни об одной оппозиционной партийной структуре г.Витебска. Я сама неоднократно задерживалась, судили меня административным судом, платила штрафы. Это послужило причиной зависти мужчин, которые руководили партийными организациями, в том числе и Жураковского: у меня получилось лучше, чем у этих мужчин. Не думала, что мужчины такие завистливые! Жураковский оказался просто непорядочным человеком, а я ведь на его имидж отработала 10 лет совершенно бесплатно. Несколько раз организовывала ему избирательную кампанию и многое, многое другое. Не хочу описывать те мелкие пакости, которые он делал, чтобы унизить меня, вывести меня из равновесия.
Некоторые рядовые члены ОГП думали, что я получаю приличные деньги за эту работу, и им не терпелось самим стать председателем, чтобы взять эти деньги в свои руки. Один такой претендент был с 5-тилетней судимостью за мошенничество в особо крупных размерах. Надо ещё понимать, что в оппозиционные организации КГБ засылал своих агентов: одних просто как информаторов, других с заданием разрушить организацию изнутри при помощи конфликтов. Первых я не боялась, мы ничего не делали противозаконного. А вот вторые мне стоили больших нервов - сколько оскорблений (и каких!) мне пришлось вытерпеть! Причём, претензий ни у кого по работе организации не было. Порой хотелось бросить всё, но сознание того, что меня заменить некем, останавливало меня. А Минск, в частности Лебедько А.В. - Председатель ОГП, относился к этому безразлично, и я не имела не только материальной поддержки, но и моральной. Оценило мою работу РНЕ (Русское национальное единство, запрещённая в России профашистская партия), прислав мне первой в Витебске письмо с угрозами. Но я думаю, что состряпано это было в КГБ: надоела я им постоянными акциями. Думали меня запугать.
Неприятно вспоминать о конфликтах в организации и об отношении руководства ОГП к этому, потому что невольно на ум приходят слова Зенона Позняка, что ОГП - структура, созданная КГБ. Я неоднократно убеждалась в правдивости его высказываний. Другого объяснения причин поведения Лебедько А.В. я пока найти не могу. Я не была на съезде ОГП, когда председателем был избран Лебедько и не знаю, как он объяснил свою работу в команде Лукашенко в 1994 году во время первой президентской кампании. Ведь было даже мне в Витебске видно, что Лукашенко - человек без совести, с дурным колхозным воспитанием и дурными наклонностями. Делать его президентом Беларуси было преступлением перед нацией. Почему Лебедько А.В. участвовал в этом преступлении?
Единственное утешение – это то, что моя совесть чиста, и я сделала всё, что было в моих силах, чтобы Беларусь была демократическим государством. Причём, не требуя и не получая за это никакого вознаграждения. Удручает то, что демократическим движением некоторые воспользовались для собственного обогащения - у них появились машины и не одна, квартиры и не одна, дома, валютные счета. Горящих глаз, как это было вначале, уже почти не осталось.
26 декабря 2006 года, в возрасте 74 лет, я подала заявление о своей отставки с поста председателя Витебской городской организации ОГП. У меня уже не было ни физических, ни моральных сил. Последнюю акцию Витебская городская организация ОГП провела 27 июля 2006 года, отметив День Независимости Беларуси, за что я получила штраф в размере 700 тыс. руб. как организатор акции. Нового председателя городской организации выбрали только 11 марта 2008 года. Пусть теперь поработают молодые! Но пока работы никакой не видно вот уже два года. Очень жаль! Но, очевидно, это устраивает А.В.Лебедько.
Хочу подытожить. Мой отец Мельник Василий Герасимович покинул нас в августе 1971 года, затем от нас ушла в мае 1987 года моя сестра Тамара Васильевна Щелкунова, за ней в октябре 1988 года - моя мама Мельник Василиса Григорьевна. Лиля, Елена Васильевна Залесская осталась одна.
И всё же, всё же, всё же я счастливая женщина. Я дождалась правнуков Настеньку и Андрюшу, прожив такую долгую и интересную, богатую различными событиями жизнь. Только очень хочется дожить до краха диктаторского режима в Беларуси.
О детях своих и внуках я не волнуюсь. Они у меня умные и трудолюбивые и живут в стране, где всё это ценится. Не пропадут, хотя у каждого из них есть свои проблемы. Но найдите мне в мире такого человека, у которого не было бы проблем.


Декабрь 2008 года. г.Витебск. Беларусь

P.S. Я только закончила свои воспоминания, как мне позвонили и сказали, что умер мой друг, которого я любила. Всё! Пережила! За два дня до его смерти мне ударился в окно голубь. Это знак. Но почему мне? Хочется думать, что в последние часы своей жизни он подумал и обо мне. Не думала, что так тяжело переживу эту весть. Это последнее прощание с юностью и любовью

 

Елена Залесская

Наши проекты:

 

we are together